В центре сюжета романа – расследование убийства учёного, занимавшегося изучением искусственного интеллекта. В число подозреваемых попадает не только всё его человеческое окружение, но и созданный им очень сообразительный робот.
Идея романа "Последнее дело майора Чистова" появилась из страха или из интереса к ИИ?
– Нет, это скорее интерес к человеку, а не к машине. В романе есть персонаж – робот по имени Иван Иваныч, и его пытаются во всех отношениях превратить в человека. Но это невозможно. Да, в него закачивают не только общеисторические сведения, но и малую историю – запахи, звуки, чувства, которые составляют нашу человеческую суть. Рассказы об Александре Македонском – это замечательно. Но формируют нас всё же другие вещи, воспоминания. Раннее утро, по коре сосны ползёт муравей, слышен приглушённый плач ребёнка на соседней даче, голос матери, зовущей на обед. Много таких вещей, которые никто не описывает в учебниках истории, потому что ну что тут удивительного. А на самом деле какие-то звуки уходят. Дмитрий Сергеевич Лихачёв вспоминал, что навсегда ушли из Петербурга крики финских молочниц, которые приносили молоко на рассвете и кричали, призывая покупателей. И на фоне этих звуков, этих красок проходила история. Эти крики были декорацией для больших событий, и они канули в забвении. И на самом деле это так же обедняет историю, как отсутствие рассказа о полководце, даже больше.
Но при всех стараниях Иван Иваныч так и не стал человеком?
– Не стал. И не станет, потому что у него нет души. Что это такое? Это сложная тема. Её определяют по-разному, но то, что мы смеёмся, горюем, плачем, радуемся – это всё является частью души. Это совершенно очевидно даже для тех, кто отрицает душу. Наши эмоции существуют, но где, в чём их источник? В пределах материального мира его не найти. Василий Великий, один из отцов Церкви, говорил, что человек и его душа – это всё равно что свеча и пламя. Пламя исходит из свечи, но оно не имеет свечной природы, пламя нельзя потрогать.
Я недавно прочитала, что в одном иностранном конкурсе короткого рассказа из 5 работ победителей 3 были написаны нейросетью. И подвох был выявлен уже после объявления итогов. Как вы относитесь к таким новостям? Можете предположить, что скоро в книжных магазинах могут появиться полки с произведениями от нейросети?
– Я отношусь к этому довольно плохо. Понимаете, настоящая литература и писательство – это не умение красиво складывать слова, это прежде всего особый вид энергии. Литература освещает людей своей энергией и отражает энергию писателей – это взаимообмен. Да, может быть рассказ нейросети получил приз, но у искусственного интеллекта нет своего "я", своих переживаний, которыми он может делиться. И рано или поздно эта пустота или нехватка души обязательно скажется. Не знаю, сможет ли человек над вымыслом, который принадлежит машине, слезами облиться. Думаю, что не сможет. Машина может написать под Чехова, под Толстого, под Достоевского, но сама стать Достоевским она не может.
Вы используете ИИ в быту – говорите с колонкой, оживляете фотографии?
– Нет, не использую. Не умею этого делать. Я очень некомпьютерный человек, не хочу никакие соцсети вести. У меня, насколько я знаю, есть какие-то ресурсы, но их ведёт другой человек, администратор. А фотографии я оживляю в своей фантазии, они там превращаются в видео. У меня детская память довольно хорошо развита, и то, что я видел ребёнком, я способен развернуть в кинокартину.
Я читала, что вы перед написанием книги общались с учёными, занимающимися изучением ИИ. Что удивительного от них узнали?
– Я дружу с Татьяной Черниговской, с академиком Константином Анохиным и профессором Александром Капланом. У них я спрашивал про возможности робота, про эту странную границу – если она вообще существует – между живым и неживым, между одушевлённым и неодушевлённым. Я пытался понять машину и мысленно выстраивал диалоги с ней. Один из моих любимых писателей Кадзуо Исигуро написал роман "Клара и Солнце", в котором робот Клара оказывается более совестливой и более человечной, чем окружающие её люди. Она ради них пожертвовала всем, в то время как они палец о палец не ударили, чтобы ей помочь. Прекрасный роман, но я не верю Исигуро в том, что машина может оказаться человечнее человека.
Зато для писателей появилась столь обширная тема – отношения человека и робота, которые отныне могут принимать самые разные формы.
– И в этих отношениях есть огромная этическая проблема. Робот ничего не чувствует, он не может любить, у него нет чувства юмора. А человек должен с роботами взаимодействовать каким-то образом. В Америке был случай: человек дал роботу задание написать текст, тот написал, а человек его опубликовал. Робот подал в суд, заявив, что текст опубликован без его разрешения. Другое дело, что робот не имеет субъектности и у него не было шансов на этом суде. Но речь идёт о том, что он проанализировал разные возможности и подал в суд, чтобы самым оптимальным способом избавиться от контролирующего его человека. А ещё, не знаю, правда или нет, но говорят, что один робот убил своего владельца. Ничего личного, просто он понял, что с этим парнем, который сидит у него над душой, он никакой своей программы не выполнит, и он решил его убрать. Причём без злости, без эмоции.
Звучит страшно...
– Это действительно страшно. Татьяна Черниговская говорит, главное, чтобы у нас всегда была кнопка, которой машину можно было бы выключить, и чтобы у неё не было бы доступа к такой кнопке.
Роман выглядит очень кинематографичным. Будет ли экранизация?
– Мне звонили известные режиссёры на этот счёт, но я пока на стадии переговоров. Видимо, сейчас я буду занят экранизацией "Лавра", надо решить много вопросов, в первую очередь о режиссёре. С одной стороны, выразил готовность снимать Эмир Кустурица, но он очень занят, а возможности ждать у кинокомпании ограничены. Я буду рад, если удастся совместить наши графики.
Насколько я понимаю, в литературе сейчас, как и в кино, поднимается вопрос цензуры. Появляются запреты на определённые темы, ограничения. Вы чувствуете давление в связи с этим?
– Литература стала последним из видов искусств, к которому с такими мерками подошли. То ли литература менее влияет на общество, чем кино, либо по каким-то другим причинам. Ещё 2-3 года назад писатель мог писать, о чём хотел. Сейчас, конечно, давление ощущается, есть книги, в которых вымараны целые страницы. Не думаю, что это правильно, мне кажется, что такое отношение к литературе должно быть пересмотрено.
Первые запреты казались сначала безобидными – ставить возрастные цензы 18+, 16+. Но потом вокруг этого устроили какой-то карнавал. Знаю случай, когда было написано в новости, что на выставке будет выставлено Евангелие 16+. Но какое 16+ в отношении Евангелия? Доверяйте семьям. В России всегда круг чтения ребёнка определялся семьёй. И всегда это решалось спокойно. Люди должны быть свободны при чтении и при выборе, о чём писать. Потому что, говоря по-пушкински, человек несвободный – это "лукавый раб". Он будет делать только то, что вызовет одобрение начальства. И это будет плохо для всех. Не уверен, что два русских вопроса: "Кто виноват?" и "Что делать?" – касаются писателей. Вряд ли писатель должен на них отвечать. Его задача – отражать действительность. Как замечательно сказал о писателях в своё время Александр Герцен: "Мы – не врачи, мы – боль".
Источник: gazetametro.ru
