Мы с ним сблизились и подружились в начале шестидесятых годов, и наши отношения никогда и ничем не омрачались. Я всегда отдавал ему должное, восхищался многогранностью его таланта и широтою его ума. В памяти всплывают и разговоры с ним, и наши встречи.

Вот мы с Иосифом идём по Ордынке и сворачиваем в проходной двор. Цель нашего путешествия – шашлычная на Пятницкой улице. Он мне говорит: «Михаил, я начал писать поэму... Вот послушайте первые строчки:
Однажды Берия приходит
в мавзолей
И видит, что в коробке
кто-то рылся.
Он пригляделся:
точно, кишек нет!
– Кто сбондил кишки! –
прокричал Лаврентий.
Ответа не было...
Лишь эхо
Чуть слышно повторяло:
кишки!.. кишки!»
«Великолепно! – говорю я. – Превосходно! И больше ничего не надо». «А я решил писать дальше, – отвечает Иосиф. – Уже начал продолжение:
Чека пришло в движенье.
Абакумов...»
«Не надо, не надо, – говорю я. – Умоляю вас – не надо! Это так прекрасно – удаляющееся под землёю «кишки!.. кишки!..»

Мне очень хорошо запомнился «Суд над тунеядцем Бродским» (так эта трагикомедия именовалась официально). Иосиф там держался великолепно. Особенно эффектны были два его ответа. Судьиха просила его «относиться к суду уважительно». На это Бродский сказал: «Нельзя уважать абстракцию». Некоторые справки о гонорарах за переводы стихов были отвергнуты, и в результате получалось, что заработки его были ничтожны. Судьиха подытожила: на такие деньги взрослый человек прокормиться не может, а следовательно, Бродский тунеядец. На это Иосиф отвечал: «Я две недели сидел в милиции, и мне давали расписываться в том, что я съедал провизии в день на сорок копеек. Из этого следует, что взрослый человек может существовать на сумму гораздо меньшую, чем составляют мои гонорары».

И ещё такое воспоминание. Мы с Бродским собрались ехать в Комарово и шли на Финляндский вокзал. И тут я увидел известный памятник – Ленин стоит на броневике и произносит речь. Я говорю Иосифу: «В принципе памятник неплохой. Но я бы изменил композицию: не он на броневике, а броневик на нём...» Эта реплика очень его развеселила.

Ну, и последнее, что вспоминается. Я сворачиваю с Литейного проспекта, и передо мною появляется светлая громада. Это Преображенский всей гвардии собор, вокруг которого ограда из трофейных турецких пушек. Я вхожу в знакомый мне подъезд углового дома, поднимаюсь на второй этаж. Здесь живёт Бродский. Отец поэта – Александр Иванович – отворяет мне входную дверь и ведёт в комнату.

Иосиф сидит один за огромным обеденным столом и ест ложкой прямо из банки немыслимые консервы, какую-то свинину с горохом. Александр Иванович указывает мне на сына и произносит: «Полюбуйтесь, гражданин мира».

Узнав, что Иосиф собирается уезжать из страны, я отправился в Питер попрощаться с ним (тогда нам всем казалось, что расставания эти навеки). Я провёл с Бродским почти целый день – один из самых последних: сопровождал его в милицию, военкомат, жилищную контору... И почти всюду возникали бюрократические препятствия, Иосиф то и дело звонил в ОВИР, чтобы преодолевать эти затруднения. Не забудем: Бродский был выдворяем из страны, а потому чиновники ОВИРа (читай: КГБ) были заинтересованы в ускорении дела.

И вот мы с ним бредём вдоль ограды Преображенского собора. Вдруг он резко поворачивается ко мне и говорит: «Уехать отсюда невозможно, но и жить здесь немыслимо!»

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.