Родители устроили дома вечеринку – они уже давно воспринимали генсека как сильно затянувшийся политический анекдот. На следующий день объявили траур, телевизор скорбел, а я с папой и его друзьями – такими же, как он,  выпивохами-художниками –  играл в школьном дворе в футбол. Мы страшно веселились – к вящему ужасу Шапокляк, которая выгуливала на стадионе свою таксу, похожую на крысу (отсюда и кличка). 

 

Эпоха политических анекдотов со смертью Брежнева не кончилась. Начало 80-х прозвали “пятилеткой в три гроба” – генсеки умирали один за другим, а народ хихикал: “Товарищи! Вы будете смеяться, но нас снова постигла тяжелая утрата...”

 

На Черненко уже даже Шапокляк сломалась и перестала “ломать трагедию”, сообщив на очередной линейке, что траурные мероприятия – отличный шанс получше подготовиться к урокам. Тотальный цинизм – когда в идеологию перестала верить даже ее обслуга – достиг своего апогея. При этом казалось, что так будет всегда, ведь шизофрения, которой страдало государство, не лечится. 

 

А потом вдруг все изменилось. Вранье рассеялось, как ядовитый смог. Оказалось, что можно “жить не по лжи” – когда ты можешь говорить,  читать и смотреть то, что хочется, а не то, что положено.  Когда у тебя есть свобода выбора. Ну или просто – свобода. 

 

К сожалению, долго продержаться без вранья не получилось. Последние десять лет советская шизофрения стремительно возвращается. Известная рокировка лидеров государства вызвала в народе всплеск творческой активности – такого количества политических  шуток не было с той самой траурной пятилетки. В конце концов возникло даже словечко: “брежневизация”.

 

 Произошло то, что подразумевала логика прогрессирующей болезни. Он восстал. Выполз из-под кремлевской стены, потрясая орденами, щеками и бровями.  Поддерживаемый за локти, прошаркал к трибуне и по бумажке прочитал: “Дорогой Леонид Ильич вернулся. И это не шутка”.

 

 Бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию. 

 

Жаль, Шапокляк не дожила. Ей бы понравилось...